Сказки Мудрецов


  Главная > Библиотека Сказок Мудрецов > Сказки Гостей 2 > Филлиры Сюр Гнома > Рожденье в Вечность >  


Карта сайта

Поиск


Оставьте это поле пустым:
расширенный поиск





Феано

Галактический Ковчег

РумимуР

Рифмы Феано

Сказки суфиев

Волшебный Остров Эхо

Эзоп



Филлиры Сюр Гнома

 

Мой исихазм

посвящается Юрию Линнику

Погребен я навеки и заживо
Во темнице души своесобственной,
Коя суть поднебесье незнанное,
Несказанное, неизмолвное.
Лики чудные, всеблагие сеют свет нездешний,
Чертоги невесомые свои же прихотливости измысливают,
Сущности бесплотные житие ведут потаённое
Пространство и время узоры сучат презатейливые,
Дали заокоёмные диковинами полнятся неисчислимыми,
Птицы и твари предивные гом да трель усладные нижут.
Лепота да благость окрест – благолепие сущное.
Прах не держат опоры кисейные,
Тлен да гниль осыпаются ошметью:
Нет для них ни зазора, ни утайки,
Гадь да скверна людские – аки нежить тут,
Мразь да мерзость по сути неможные.
Всяка лжа – непотребство великое,
Похоть, блуд альбо зависть кромешная –
Все во мраке своём же хоронятся,
Нет во свет им ни ходу ни допуску,
Пепелят их лучи светозарные,
Изжигает простор жаропламенный,
Во тепло претворяя всесущное.

Вольно-вольные веют, росистые
Ветерки в луговинах таёженных.
Повечерние, в сполохах заревных,
Растуманы стелятся заречные.
А за ними, во них, в одночасии,
Блещет-сребрится ночка преясная,
Синий бархат звенит колокольцами,
Хороводят светила небесные....
Глянь одесную – солнышко красное,
Глянь ошуюю – месяц с подружками...
Всё-то разом: и лето метельное,
И зима в разнотравьи дурманящем....
Тут – капели да просинь весенняя,
Там – багрянец да злато лампадное...
Всё едино в красе да согласии,
Всё во благе и мире покоится.
Славословит
Благовестит
Ликованьем всеполнит.
И ни края тому, ни окраины.

Знать, не тяжко мне в тленном узилище,
Коли в силах зрить светы пречудные,
Доколь мреются виды замлечные,
Доколь звоны звенят перезвонами...
Сопричастие ладу всеемному
Указует ме быти аки камушку,
Аки камушку, аки яхонту
Во кольцо мировое продетому.

Изопью до краёв горь полынную
Изойдёт из меня гарь удушная
Изовьюсь в небеса птицей-соколом
Дабы плоть истончилася дочиста,
Дабы земная суть претворилася
В ипостась всеживую, нетленную.

Казематы мои – что хоромины,
Не застенки – светёлки пречистые,
Не затворы да путы кандальные –
Крылья вольные, далью умытые,
Далью дальнею, высями горними
Заповедными, тайнописными
В долгих бдениях уготованными,
Где храмина души возвеличится
В малоте, да в изжитии самости,
Возликуется вся да иссветится,
Заглядясь на себя, дивотканную.

Коли мыслю о сем –
Знать есть верую.
И да будет мне вера
Порукою.

10.VII.2003.

 

***

 

Магнолия   Метафизика одного поединка

 

Два игрока на красно-белом поле, воздев клинки изысканных рапир, сошлись в многозначительном поклоне и столь же церемонно разошлись, заняв позиции по сторонам того, что им обоим виделось границей. На чисто умозрительной черте, где алый претворялся в белоснежный, цвела... магнолия. Рисунок нежный законченной гармонии ветвей преображался в тонкий аромат, что искушал желанием забыться, тем самым угрожая... проиграть, ведь стоит игроку забыть про битву, как жизнь его висит на волоске, поскольку правила придумали не те, кто их, как правило, использует...
Но эти, сошедшиеся в истовом бою на жизнь иль на смерть, вели свою игру, уверясь, что вольны распорядиться свободой собственной на собственный манер...
И в полном соблюдении манер безукоризненных промолвил тот из них кто, облачённый в белое трико, открыл игру, поигрывая шпагой так, словно приноравливался разом решить ещё неначавшийся бой:

- Ужели, милый друг, игра без правил прельщает боле, нежель правила игры? Ведь, согласитесь, что для их познанья потребно понимание глубин, исконных сутей, побуждений тайных... А следованье им предполагает, пусть смутное, но знание причин... И, несомненно,  вовсе не случайно "прав", "правило" и "правильно" –  слова того же корня. Они спокойствием полнятся миротворным, Вы не находите?
Он сделал пробный вызов, - ах! почти туше!, - и улыбнулся вежливо-притворно.


- Отнюдь, любезный, - возразил второй, сдвигаясь вбок обманным полу-шагом, - тот факт, что правила не заданы заранье лишь говорит о том, что до поры мы пребываем в сладостном сознаньи их мнимого отсутствия. Свобода нам видится в разряде величин, не подлежащих явному сомненью, и, стало быть, не потребляет сил, что позволяет обратить усилья на выявленье подлинных причин и, следуя за узелками следствий, мы шаг за шагом подойдём к тому...

...Он наседал на человека в белом, целенаправленно тесня его к углу, где сень магнолии, предательски свежа, сулила неизбывные услады...

- ...что сконцентрируем внимание на главном, как например, - на этом! – и он обрушил бешеный удар, предполагавший сокрушить защиту и обнажить нечаянный просвет в нагрудном панцире... Но человек, то бишь, противник в белом, неуловимо сдвинулся на дюйм, так что клинок лишь полоснул доспехи, едва задев пылающую грудь, и кожи непорочный алебастр окрасился в изнеженный пурпур...

А атакующий при этом изогнул чуть выше допустимого предела своё объятое порывом тело и, потеряв спасительный упор, припал постыдно на одно колено в попытке удержаться... и позор от столь бездарно сданного сраженья узрился на него в упор, карая гибелью... Минуло бесконечное мгновенье, покуда он преодолел конфуз. Его с лихвой хватило бы, наверно, на то, чтобы соперник в белом смог нанести решающий укол, коли бы... захотел...

Но тот стоял не шелохнувшись, безучастен, до той поры, пока противник в алом, враз растеряв мальчишеский задор и перейдя к глухой защите, не обратил к нему надменный взор, где ярость, пополам с презреньем, слились в испепеляющий узор.
И лишь тогда, пружинисто шагнув к нему, возобновил атаку и произнёс:

- Свобода, говорите Вы? Однако, - прошу простить невольный каламбур, - свобода выпада могла бы обернуться для Вас реальным выпадом туда, откуда вряд ли был бы шанс вернуться, и где одна свобода лишь: не быть. И я склоняюсь к мысли допустить, что к ней единственно Вы втайне и стремитесь... Иначе, чем, позвольте, сударь, объяснить столь вдохновенно-безнадёжный вихрь? Ведь черезчур ретивая атака грозит её создателю вдвойне: потерей стиля и потерей жизни... И, хоть последней Вы не дорожите, но первым обладаете вполне..., - подобье снисходительной усмешки скривило тонкий рот, и он прибавил:

- Что до меня, беспомощность и слабость ничуть не поощряют мой азарт. Что радости в лишении пощады? Что чести мне в победе, коль досталась она ценой бесчестия? И ежель говорить по чистоте, мне во сто крат дороже пораженье и славная погибель от руки достойного, чем прозябанье до скончанья дней при чувстве жгучем собственной вины за пролитую кровь бедняги, что в силу неуклюжести, бравады или по злому умыслу Судьбы подставил грудь под наконечник шпаги, коварно отбирая разом честь у меня и... собственную жизнь... О, нет! меня не купишь на сардинки!

- Будь проклят час, что свёл нас в поединке! – воскликнул алый в гневе на себя на промах и за униженье. – И смею Вас уверить: я – не Вы! И честь моя отнюдь не в соблюденьи изжитых правил опостылевшей игры, но лишь в свободе действовать по праву! По праву, не по правилам! Увы для Вас, ибо довольно сударю представить мне хоть малейшую возможность победить, - я ею не побрезгаю нисколько, будь то падение, нечаянный просчёт, увечье иль потеря шпаги, - второй такой же Вам не допустить, поскольку первой я воспользуюсь сполна. И, коль по странной прихоти ума, души иль сердца вознамерюсь даровать пощаду, то будет вовсе, сударь, не в награду за Вашу честь и не в угоду неким "правилам игры", но лишь единственно за тем, что так возжаждал Я, по праву победителя! А Вы, Вы, сир, пеняйте на себя, за то, что были столь щедры и простодушны, лишив себя надежды на успех. Коль существует справедливость свыше – здесь и сейчас настал её черед! Пусть тот, неведомый, кто создал это поле, разлиновав на шутовской манер квадратами и обратив в паяцев носителей свободной воли, кто лицемерную магнолию расцвёл, пусть Он рассудит: кто из нас достоин вкусить сполна запретный аромат и побеждённого поправ стопою, предаться лишь одной свободе прав, правам Свободы! Вот он – мой призыв и вызов ненавистному началу! Коль есть Судья – пусть судит! А коль нет – я за собою оставляю право, и Ваша жизнь дрожит на острие моей неумолимой стали! Ну, что ж Вы медлите? Иль
sentiment du fer* Вам вовсе изменил?

- Права, мон шер? Помилуйте, кому дозволено присвоить самовольно то, что по праву одному Творцу, а не Его ущербному подобью? Иль Вы и впрямь посмели возомнить, обуяны гордыней самомненья, Вы, жалкая крупица естества, что обладаете "свободами"?! Что Вам, никчемному, даровано вершить и править суд? Что вознеслись превыше Рока, Провидения, Творца?! О, сколь смешны Вы в роли мудреца! Сколь пафосна напыщенная спесь! Она вполне заслуживает кары! А Вы – того, что б быть проученным сполна! Вы жаждали игры без правил? – Извольте! Ваш покорнейший слуга почтёт за честь принять постыдный вызов лишь оттого, что тот несёт погибель его же породившему. Страшитесь! Ибо с этого мгновенья рукой моей по воле Провиденья ведёт само возмездие! И Вы – столь же ничтожно малы, сколь горды, - изведаете вскорости плоды своей же глупости...



-"Ничтожество", - сказали Вы? Отлично! Мне льстит сей уменьшительный эпитет, исторгнутый из Ваших уст, он, как ни что, отображает суть дискуссии о малом и великом и, как любое оскорбление, разит его же породившего. Быть может, блюстителю окаменевших догм покажется прелюбопытным факт того, что действие несёт противодейство в себе самом, как яд – противоядье. И, коль уж речь зашла о покараньи за узурпацию прерогатив Творца, позволю обратить вниманье на антиномную природу Бытия, где противоположностей единство вершит Законы...

- Вот один из них: "
Чем больше можем мы – тем меньше смеем". И, коль уж я ничтожество вполне, то, стало быть, и полностью всесилен, черпая мощь дерзания и спесь в своей же малости. А Вы, погрязший по уши в условностей рутине и покланяющийся втайне, как святыне слепому Року, Вы, словно муха в клейкой паутине, опутаны мириадом мелочей и правил, столь же вредоносных, сколь и мнимых. И столь же несвободны от себя, сколь и зависимы от них. Но я, ничтожный, предпочту свободу позору позолоченной тюрьмы!

- Так пусть же нас магнолия рассудит: кому из двух предрешено уйти в миры иные, а кому – остаться... то ль для того, чтобы изведать счастья, то ли для искупления вины. Как Вы сказали? "Прав" и "правило" – слова того же корня"? Так пусть же станет знаком правоты чужая смерть тому, кто избежать её достоин! Сударь, защищайтесь!

Французская рапира без гарды скрестилась с блеском итальянской стали, и звон клинков окрасил всё окрест. Неверный свет высвечивал детали, и боя переменный перевес переходил от одного к другому, но столь неуловимо, произвольно, что казалось, будто два клинка вдруг ожили и по свободной воле ведут свой собственный непостижимый бой, а люди, их держащие в руках – марионетки, движимые в такт, исполненные разума и воли не боле, чем... аромат магнолии... достиг... почти... одновременно... их... обоих... и обволок... заклятьем... забытья.


Лишь два непримиримые клинка, освободившись, наконец, из плена, ведомые неведомой рукой, рванулись каждый к вожделенной цели и хрупкие нагрудники пронзя, познали и они успокоенье в мятежной плоти. Сдвоенное "Ах!", едва произнесясь, прошелестело в ничуть не шелохнувшихся ветвях... и стихло. Недруги былые, почти обнявшись, замерли на миг и пали, бездыханные, на плиты, исторгнув красно-белый крик.



***



Закатного светила полукруг отобразил своё же отраженье на чистом поле, гладком и пустом, что незадолго до того кипело страстями самости и упоеньем силой. Всё было тихо. Ветерок ленивый играл над горстью то ли праха, то ли пыли, сметая под опавшую листву.

О, сколь пленительны магнолии в цвету!



7 – 21 декабря 2005 г.

 

......................................................................................................................................


*
sentiment du fer (фр) – фехтовальный термин,букв.: чувство клинка.

 

 

***

 

Пятеро или рожденье в вечность

 

- Я в это воплощенье не хочу, - сказал один. – Оно пугает светом. Слепит, как необузданный зенит. В нём мельтешенье образов безрадно, да и не образы то вовсе, а теней причудливых бесформенные пятна... Ни смысла в них, ни цели, ни добра... ни места снам. Свободы для безбрежия в них тоже нет... Вот главное, пожалуй,для меня: свобода снов. А здесь – сплошной дурман, мистификация фальшивых блёсток, где нет границ меж "дальше" и "потом", где запахи не переходят в звуки, цвета нуждаются в подобиях себя, надеясь возродить воспоминанья о собственном предназначеньи. "Быть – значит воплощать", - так мстится им, но что и как – за гранью осязанья... Нет, этот мир не стоит ожиданья, на самом деле, его вовсе нет, поскольку быть не может. А значит, он – суть смерть, ведь и её - нет тоже. Ступи в него и сразу же, вовек, ты станешь ввергнутым в невероятность. Нет, не пойду. Дождусь другого. Небытие, ведь, тем и хорошо, что не кладёт конца альтернативам. Безвременье гадает по извивам Безбрежности. Я подожду.

***

- Однако же, - сказал другой, - хоть ты во многом прав, сей мир не смерть, напротив – зарожденье. Он – некое предчувствие себя, стремленье стать, зачатье, наважденье неясных поисков, идея вне себя, поскольку быть собой – изобретенье, которое ему лишь предстоит. Пока же он всё силится излить само себя в обрывках снов. Быть может, только в них ему и мрятся высшие свободы... А мельтешенье бликов в пустоте, заполненной иллюзией пространства, - так то не боле, чем фигура танца, лишь отраженье тени на воде... И всё же... этот мир – иной, причём настолько, что приведись ему достичь конечной фазы, пройдя несчётный ряд метаморфоз, - он станет столь чудовищно несхож со всем, что нами трепетно любимо,что... не найти мне радости в нём быть... и чем проникновенней взор – тем нестерпимей.

Возьми, хотя бы, срезы преломленья чудных лучей палящего светила. Ты прав,сейчас они безлики, но пройдись пунктиром мыслеобраза по ним, следи их путь в изломах грядущей эволюции. Ты видишь? Вот, они и лики обрели! Гляди на эту зелень расстояний, на эту пыль и пятна желтизны на безнадёжно синем небосклоне, где нет позывов быть. Сколь бы неистово не трепетала ртуть, ей не извлечь и капли перламутра... ни снежных лун, ни хрусталя лесов, ни фиолетовых туманов в час заката... Сей мир неисправим и более, чем чужд – неправилен. Нет,никогда ему не стать моим!



***

- Вас двое, - молвил третий в тишине, - и тем ошибка тягостней вдвойне. Да, этот мир – суть смерть, но смерть живая. Губя мириады жизней, умирая за тем лишь, что б вершить само себя, осколком отражения влеком, влюблённый в жажду, он, заворожён самим собой без всякого остатка, стремит свой путь в пустое "никуда". В нём несть числа убогим суррогатам, где псевдо-звуки, жгущие эфир сменяются цветами в жалком спектре, а угловатости кривых зеркал и преломленья дробных траэкторий плодят безумства ломаный оскал...

Всё так, однако же, не скрою: неправильность – не в чуждости его, отнюдь, любая тварь, имеющая суть, имеет также право на признанье, сколь ни была б она противна мирозданью, а вожделенье быть – присуще всякому, кто осуждён родиться, будь то тончайший дух или элементарная частица... Сей мир неправилен совсем не от того, что нет в нём снежных лун и ни ветров звенящих, и что сирень полей и трав пурпур манящий не услаждают взор, а на небесных пашнях не собирают звёздных лепестков порой литургии, под перезвон парящий...


О, нет, не то меня снедает и гнетёт, сдаётся мне, я б смог ко многому привыкнуть погодя: и к небу в синеве, и к зелени ядящей, и даже к линиям немыслимых углов, что искажают всё – от яви преходящей до перспективы снов...

Дабы проникнуться всей пагубой его, нам надлежит подвергнуть изученью тех, кто обрели сомнительную честь являться обитателями..., кто, возомнив себя "венцом творенья", посмели рушить и кроить среду, уродуя по своему хотенью, травя, уничтожая, громоздя нелепицы и видоизмененья, а необузданная жажда подавлять, владеть и брать, ничем не восполняя, помноженная на излишества и спесь... рождает монстров. "Сумерки сознанья", вы скажете, и будете правы. Да, это сумерки, но вовсе не рассвета, за ними грядет ночь! Вглядитесь пристальней: жестокость, самомненье, тупая стадность, потребительство, влеченье ко всем порокам, извращеньям и грехам и всё – вульгарностью подёрнуто, как смогом чудовищных заводов и машин – исчадий технологии убогой, предмета гордости и подражанья...

О, этот мир – прибежище слепцов! Как будто изо всех углов немыслимых сюда свезли уродов, дабы от них очистить красоту всех прочих измерений мирозданья...

И, всё же, вновь скажу: не в этом суть ущербности его... Я тут не смог и не хотел бы жить, но умереть, себя же пересилив, быть может и смирился бы, кабы была бы в силах смерть моя его преобразить, возвысить хоть на гран...

Да только вот... глядите: из-под призм проглядывают контуры того, что составляет сущность отношений, структуру чувств, материю родства... Вот где, по истине таится чуждость! Вот где во веки обитает тьма! Здесь близость измеряется отнюдь не притяженьем душ, но лишь телесным пребыванием в пространстве. Любовь и нежность порождают боль, стремленье обладать рождает ревность, а она – коварство. Никто не ведает: зачем и для чего он вброшен в это средоточье мрака, где доброта ведёт неравный бой со злом всепроникающим, ведь память объята неизбывным забытьем... Не помня ни себя, ни мир иной, блуждают неприкаянные души, слепые, тычутся... и в поисках тепла, чужие встречи кажутся своими и свет в ночи горит ни для кого... Фиглярство заменяет волшебство, а неуёмное стремленье к чуду плодит засилье страха... И вот уж люди во сто крат страшаться мнимой смерти, нежель бездарно прожитых годов.

То, что противно разуму и духу – не обладает правом на Рассвет!
И жизнь моя бы тут была извечной мукой,а смерть – лишь породила б смех.



***



Неведомо откуда встала тень.

 

Рисунок тьмы, застигнутый врасплох, затрепетал, бесплотный и нездешний, в предвосхищеньи нового. И вот, фигура в одеянии кромешном вступила в круг, означенный собой, на грани света, скраденная мглой.

Изобличённый пляскою теней, игрою бликов, перепетьем пятен, он восставал из призрачных клубов, и лик его, на грани восприятья, вселял попеременно то любовь, то страх великий перед тем, кто страшен... и велик.

Посланец Рока, Вестник и Вершитель, он возвышался, горд, неумолим, и сколь прекрасен -столь неотвратим. Взметнулся сполох, крася синеву, и всяк, сподобившийся грозного знаменья, в благоговеньи преклонил главу.

Но вот, в глубинах сумрачных клубов определилось малое движенье. Неведомо, толь бликов мельтешенье, то ли теней причудливых канва тому причиною... Питаясь светом, пятнами и тьмой, оно густело, полнилось собой, высвобождало смысл и значенье и вот уж расцвело изображеньем, словно гиганский огненный цветок, так что казалось: танцы всех миров сплелись в едином всеохватном па... Взметнулось ввысь двурогое копыто, под бурой шерстью вспыхнули глаза, всё трепетом объялось и... затихло под сенью непроглядного крыла.

- Я отрицаю неизбежность быть! – успел вскричать один из обречённых. Но возглас сей затих, не воспарив, единственный из всех – недорождённый...

Безмолвие спустилось над Безбрежьем. Померкли сполохи. Угомонилась мгла.

Свершение исполнилось сполна.



***



Но был и пятый.

 

Вечность погодя, он, пустотою гулкою окутан, нечаянно предвосхитил себя. Не участник, но свидетель, не персона, но сущность, не вектор, но фактор, не цель, но предназначенье... Не заявив протест, не подняв мятежа, он, словно капля, переполнившая чашу, неслышно перелился через край.

С тех пор я здесь.

8.III. – 27.XII.05.

 

***

 

Пылинка были

 

Былинки стебелёк – пылинка были.
Истёрт и непреклонен, как плита
На паперти. И чья-то подошва, -
Что непреклонна и истёрта тоже, -
Его примнёт к поверхности листа
Базальта. И огнём по коже
Ударит крик – сквозь ногу, до плеча.
И скажет человек: "Однако, я
Видать, давненько не менял обувки,
Коли любая тля за ради шутки
Пронзает до кости"... И так всегда.
И, осерчав, размажет, походя,
Сухую зелень по убогим плитам...

...Но тут же поймает себя на двойном грехе: гнева и убиения Божьей твари в святом месте. Он торопливо осенит себя крёстным знамением – в знак истой своей богобоязненности и в защиту от сглаза, кряхтя преклонит колени и примется молиться, чуть с несколько большим смирением (или рвением?), чем обычно...

Базальт плит впитает сухой сок былинки, сдобренный пылью подошвы и эманации молящегося человека - густой дух земли, пота, хлеба, лука, скотного двора, табака и соли; соединит его с духом масляных лампад – тяжёлым и ускользающим одновременно... смешает со своим собственным холодным духом основы властного слуги и... отразит ввысь, к сводам купола, где воспарившая смесь присоединится к мириадам ей подобных, и, как в алхимическом тигле, породит то неповторимое над-вещество, витающее именно и только над этой церковью, именно и только в этот знойный летний день исхода лета, и отличающий её ото всех прочих, столь схожих и всё же, разнящихся от неё...

По этой-то неповторимой смеси, Тот, Кто внимает молитвам, и отличит зов её – церкви сей, - возносящийся к Нему из юдоли земной, подобно тому, как каждая травинка полевая поёт свою песню Творцу и каждый колосок по-своему кланяется.

Так, гибель безымянной былинки обретёт своё место в молитве духа и путь свой к Тому, Кто молитве сией внемлет.

Около 2001г.

 

***

Молчанье и безмолвье

 

I. МОЛЧАНИЕ, ЧТО ХОЧЕТ СТАТЬ БЕЗМОЛВЬЕМ

В Безмолвии присутствует бездонность.
Всепоглощающая гулкость НИЧЕГО.
Скользишь всё вниз с потухшего вулкана
По склону пепла, выжегшего жизнь.
Парение предполагается здесь тоже,
Но не в потоках восходящих струй,
А в полном безвоздушии души,
По логике чего-то неземного,
Что позволяет пребывать в НИЧТО,
Не жизнь, скорее, - предсуществованье.
Вот так, само наличье негатива
Всеутверждает принцип отрицанья,
Черпая не-энергию из ЧТО.

Молчание имеет свой предел.
Оно упруго в самонапряженьи,
Как свод яйца,полнимого змеёй.
Молчание имеет два конца.
Один из них когда-то был началом,
Что, впрочем,не является залогом
Чего-то выделяющего из.
Молчанье приговорено к концу.
Так иль иначе – длительность конечна
И напряжение растёт по мере сил,
Что б разрешиться бременем зачатья
Чего-то, столь же старого, как ЧТО.
Есть лишь одна возможность для молчанья
Перерасти конечность самого:
Замкнуть концы окружностью себя.
Тогда оно внезапно преломится,
Как неуёмно-чёрная дыра,
Змея совьётся в умное кольцо,
И контуры иного негатива
Проступят утвержденьем НИЧЕГО.
Тогда молчанье прорастёт Безмовьем
И мы с вулкана стройно запарим.

12.
XII.2003.

II. П У С Т О ТЫ С М Ы С Л А

Молчание томится по себе.
Безмовье чуждо всякого томленья,
Как и томленье чуждо полноты,
Как всё земное – квазипроявленья:
Многообразие – попытка скрыть ущербность,
Антоним неприкрытой наготы.
За многословием – ячейки пустоты.
Пустоты смысла полнятся словами,
Желающими быть.
Так лики грешно грезят образами,
Но сами образа – внеликовы.
Вначале было Слово.Лишь одно.
И потому-то и творило сути.
В Безмолвии. И в полноте всего.
Молчание – вторично и по сути –
Не более, чем пауза меж строк,
Пик полноты промеж ущербных долов,
Дабы не возгордилися б вконец
И позабылись в самоподражаньи,
Дабы предостеречь.

12 – 18.
XII.2003.

III. ЛЮБИ МОЛЧАНЬЕ, НО БЕЗМОВЬЯ ЖАЖДЬ

Как той руки, что виделась однажды
Бредущему в объятьях жажды
В пустыне дней.

Молчание – суть отклик на Безмолвье.
Мы замолкаем в чаяньи постичь,
Тем самым заявляя: мы готовы!
Приди, Великое, объемли, воплоти!
Мы здесь. Мы всё ещё в пути.
О,сколь обманчивы усилья обрести
Подобие покоя в ожиданьи!
Напрасны мольбы, тщетны упованья:
Блуждания окутывает тьма:
Где б ни были и сколько б ни успели,
Мы всё на пол-пути к извечной цели,
И сколь далёка – столь же и близка.

И сколь далёка – столь же и близка.
Мы пленены заклятьем лабиринта:
Куда ни глянь – ни пищи для инстинкта,
Ни зги для одичалого зрачка.
Но знаем: будет! В необъятный миг
Критическая масса ожиданий
Переродится в радостный зенит,
Молчание Безмовьем запарит.
И пробудясь от грёзы, Исполин,
Стряхнёт небрежно тяжкие отроги...
И брызнет лабиринт цветком дороги
И мы на ней – как сказочный сим-сим,
Повелевающий вратам открыться.
Мы сами – суть залог открытых врат.
Всё, что копилось в жажде окрылиться,-
Из почки – лист, из семечка – гранат.
И Исполин – Властитель всех покоев –
Нас зачерпнёт беспалой пятернёю,
Швырнёт за звёзды в мириад карат,
Враз исцелив от детской слепоты.

Благословенны лики Пустоты!

18.XII.03 – 17.III.04.

 

***

 

При свече



Вы слышите? Клубится парафин.
Парча свечи ласкает амбру ночи...
Под капюшоном век теплятся очи
Пурпур слезы течёт в ультромарин.
Неощутим парящий балдахин
Трепещут тени негою сближенья
Зрачок вершит искусы –наважденья
И расцветает сказочный сим-сим...
Плывёт-оранжевеет паланкин,
Атласом растекается во мраке
Молитва претворяется во Знаке
И лампу натирает Алладин...

Лети, всеосиянный серафим!
Роняй предчувствий радостные искры,
Мы в них дыханьем ангельским повиснем.
Отца сквозь Сына в Духе возродим!

82г

 

***

 

Человек и Бог

 

I. ЧЕЛОВЕК

1.

Человек, как кристалл
С миллионами граней
Цепочки ассоциаций
Клубы мечтаний
Мерцаний...
Ищет Бога
Ищет женщину
Ищет себя
В себе
Замыкается.
Отчаяние цикла
Головокружительный полёт
Наискосок.
Ломка траэкторий.
Озарение. Вспышка.
Поиск-надежда-поиск.
Штопором вглубь.
Мыслевороты.
Думоомуты.
Новаторство?
Старо...
Рывки и пульсы.
Сжатия.
Без конца...
Овал лица.
Провал мозга.
Гул падения.
Человек.

2.

Жизнь - алая линия.
Нитка.
Тонкий провод в оба конца.
На одном - человек.
Карабкается. Спотыкается. Падает.
Без конца.
Подымается. Лезет дальше.
Иступлённо хватает ртом.
Руками. Мозгом...
Задыхается.
А потом...
В долесекундное прозренье
Он впервые пристально вглядится
В собственные изумрудные глазницы
Ахнет, что-то там увидев.
Запоздало что-нибудь поймёт
И опустит руку.
Молчаливо.
Так легко, спокойно.
Тихо. Мило.
И в театре на вершине мира
В чьей-то ложе
Занавес падёт.

II. БОГ

На другом конце провода - Бог.
Для наглядности -
Пусть будет старец.
Он в холщёвой рубахе белой.
Сильный. Радостный. Босиком.
Ветер солнечный загорелый
Бьёт по икрам.
И порывисто в перерывах
Звенит струна.
То провиснет, пополощется.
То натянется до нельзя...
Бог с чисто рыбацкой выправкой
Тянет нЕводы-неводА.
Под конец - всё туже и туже
так и хочется отпустить...
Только Бог крепче стиснет зубы
Обопрётся о чьи-то судьбы
Улыбнётся на краткий миг.
Белоснежная эта улыбка
Ослепительной красоты.
Подбоченится Бог и лихо,
Напрягая крепкие икры,
Дёрнет разом за все концы.
А потом... как-то сразу притихнет
Станет нежным и неуклюжим
И беспомощным
И даже ненужным,
Как мужик над младенцем
В ночи.

Только как может Бог печалиться
При такой радостной старости
При такой блаженной усталости
При бесхитростности такой!
И тогда, вдруг растает льдинка
В глубине тёмно-синих глаз
И ребячливая смешинка
Озорливо прищурит глаз.
Бог вздохнёт облегчённо-довольно:
Он привык быть с собой в ладу.
Зарумянится непроизвольно,
Предвкушая игру в саду
Сядет на четвереньки
Прослюнявится на пелёнки
Посасывает Вечность,
Зажав её в ручонке...

Так и вижу Его... удаляется
Быстро-быстро... в простор
В стороны
Такой ма-а-аленький Бог
С другого
конца
провода.

22.
X.80.

 

***

 


(продолжение следует)

 

***



Галактический Ковчег Войди в Нирвану! Рейтинг SunHome.ru

Технология: Optimizer
Хостинг на Parking.ru